The Capri Times
































Неаполитанская порча на берегах Невы

Бениамино Чези
Михаил Талалай
Анастасия Кучумова
Декабрь, 2021



Известный пианист Самуил Моисеевич Майкапар (Херсон, 1867 – Ленинград, 1938) рассказывает, как однажды встретился на лестнице Петербургской консерватории со своим учителем, маэстро Бениамино Чези (Неаполь, 1845 – Неаполь, 1907).


«Маэстро был бледен, дрожал от страха, и что-то невнятно бормотал по поводу порчи и невезения.
Как музыкант и художник Чези представлял собою первоклассную величину.

Большой знаток старинных композиторов, горячий поклонник Баха, Генделя, Моцарта и Бетховена, издавший в своей обработке весь богатый вокальный репертуар Алисы Барби, Чези принадлежал к выдающимся художникам классического направления в музыке.

Обладая прекрасной, художественно-законченной, шлифованной виртуозной фортепианной техникой, он как пианист являлся одним из лучших представителей старой фортепианной школы.

Игра его отличалась особенной тонкостью художественной отделки и могла быть причислена к лучшим образцам интимно-камерного фортепианного исполнения.


Самуил Моисеевич Майкапар

Возможно, Чези пережил какую-либо сложную личную драму до приезда в Петербург, а может, слабое здоровье было причиной грустного выражения его глаз. К концу четвертого года его профессорства в нашей консерватории, с ним на уроке случился нервный удар. Тогда я и узнал , что это был уже третий, ему предшествовали два других, перенесенных еще в Италии до приглашения Чези к нам Рубинштейном.

После третьего удара Чези в течение полутора месяцев лежал в своем номере существующей еще и теперь на Исаакиевской площади (ныне площади Воровского) гостиницы «Англия», где он жил все четыре года своего пребывания в Петербурге. Я часто навещал его и много часов дежурил у его постели. В период выздоровления, он мне рассказывал о своей жизни, детстве и учении. Правда, и тогда он был очень несловоохотлив, и сообщения его, хотя и очень интересные, были крайне скудны.

«Отец мой очень рано обнаружил у меня большие музыкальные способности, – рассказывал мне Чези. – Он начал учить меня на рояле, когда мне было всего четыре года».

«Я очень неохотно занимался гаммами и упражнениями. И вот, когда мне было пять лет, чтобы заставить меня побольше работать, отец стал запирать меня на ключ в небольшом однокомнатном павильоне во дворе дома, где мы жили в Неаполе. В павильоне этом стоял рояль».

«Однажды, перед тем как итти вместе с отцом в этот павильон, я спрятал в карман крепкие стальные щипцы и, после того, как он запер меня снаружи на ключ и ушел, я достал эти щипцы и оборвал ими все струны рояля».

Несколько лет спустя я стал учеником знаменитого пианиста Тальберга, который вскоре полюбил меня, как родного сына и устроил в своей квартире. Каждый вечер, ложась спать, я долго слушал его изумительную игру и, помню, часто с наслаждением засыпал под его музыку».


Петербургская гостиница «Англетер», в которой жил Бениамино Чези, в момент ее сноса 18 марта 1987 г. Фото Михаила Талалая, на обложке самиздатского градозащитного журнала. Позднее на ее месте был построен новодел с приблизительной копией старого фасада. 
За несколько дней до постигшего Чези третьего нервного удара, я спускался с ним по лестнице консерватории. Навстречу нам подымался известный в то время выдающийся аккомпаниатор и дирижер Кор-де-Лас.

Когда мы поравнялись с ним, Чези вдруг задрожал и побледнел.

На мой вопрос о причине его волнения он ответил:
– Со мной скоро будет какое-нибудь несчастье. Каждый раз, когда я встречался с этим человеком, со мной вскоре случалось что-нибудь нехорошее.
Через несколько дней, придя в консерваторию к нему на урок, я попал как-раз в тот момент, когда служители на руках выносили его из класса.

Из расспросов у присутствовавших я узнал, что на уроке Чези вдруг упал с кресла и впал в бессознательное состояние.

Когда я еще с одним учеником Чези собирался отвезти его на извозчике домой, в гостиницу «Англия», откуда-то появился другой наш товарищ по классу, некто Д-в, и, отстранив нас, сказал:
– Я сам отвезу Чези домой. Я живу в той же гостинице «Англия». Я – его ближайший друг, и вам здесь делать нечего!
На другое утро, вместе с одной ученицей Г-кой, я навестил больного профессора.

К удивлению нашему, мы из слов Чези, неподвижно лежавшего в постели, узнали, что «друг» его еще не позвал к нему врача.

Из нескольких с трудом произнесенных больным слов и немых жестов его мы узнали, сверх того, что левая рука у него парализована, и кроме того потеряна способность глотать.

Приглашенный нами тотчас же врач установил паралич руки и пищевода вследствие удара.

Убедившись, что оставлять Чези на попечение одного только Д-ва нельзя, я и спутница моя решили по очереди безотлучно дежурить при нем. Дежурства свои мы распределяли за день вперед так, чтобы иметь возможность на другой день справляться также со своими занятиями и делами.

Созванный нами к вечеру того же дня консилиум во главе со знаменитым специалистом по нервным болезням, профессором Мержеевским, дал предписание одному из участвовавших в консилиуме врачей относительно способов лечения больного.

Кормили его искусственным путем. Доктор ежедневно, проводил ему в пищевод резиновую трубку с имевшейся вверху воронкой, в которую из миски выливали приготовленную нами жидкую пищу.

Недели три продолжался паралич пищевода. Ни одной капли воды не мог проглотить больной. И вдруг, как-то утром, когда я пришел на свое дежурство, я увидел улыбающееся лицо Чези, который тотчас же после моего прихода обратился ко мне с просьбой дать ему стоявший на столе стакан воды. Выпив воду и видя мое изумление, он рассказал мне, что способность глотать вернул ему накануне вечером известный в то время в Петербурге гипнотизер Тани.
Алиса, иначе Аличе Барби (1858-1948), друг Б. Чези, знаменитая итальянская певица, вышедшая замуж за петербуржца барона Бориса фон Вольфа; их дочь Александра станет женой сицилийского классика Джузеппе Томази ди Лампедуза, автора романа «Леопард». 
Портрет работы художника Филиппа де Ласло, 1901 г.  
Из слов Чези я узнал, что уже несколько раз соотечественники-итальянцы, навещавшие его во время этой болезни, советовали ему обратиться к этому человеку за помощью.

«Вчера вечером они сами, без моего ведома, прислали его ко мне.

В полуосвещенную комнату мою зашел необыкновенно красивый старик с большой окладистой седой бородой и удивительно добрыми глазами.

Он сел на край моей кровати и, взяв мою руку, начал, тихим голосом говорить со мной.

Я не помню, о чем он говорил. Но помню только, что стал испытывать какое-то особенно приятное чувство спокойствия и от его присутствия и от его тихого и мягкого голоса.

Вскоре я заснул.

А когда я проснулся, он сказал мне:
– Возьмите этот стакан и выпейте воду!
К удивлению своему, я без всякого затруднения выпил полстакана воды.
С тех пор я уже могу и пить и есть».


Недопустимое и возмутительное поведение нашего товарища по классу Д-ва продолжалось и дальше.

Д-в старался отстранить от Чези всякими способами всех, принимавших в нем участие, и во что бы то ни стало остаться при нём одному.

Когда Чези уже стал поправляться, Д-в внезапно выехал из гостиницы неизвестно куда, причем Чези обнаружил одновременно с его отъездом исчезновение у себя массы ценнейших подлинных рукописей знаменитых старинных итальянских композиторов, мы узнали, что наше предположение оказывалось верным. <…> Д-в исчез бесследно, и больше я с ним в жизни не встречался.

Материальное положение выздоравливавшего нашего профессора было настолько стесненным, что выехать к себе домой в Италию и жить там ему было не на что.

Зная об этом, я и еще один мой товарищ по классу, отправились к Рубинштейну и, осведомив его о таком положении Чези, попросили совместно с профессором Ауэром дать концерт в его пользу.

Антон Григорьевич на это ответил:
– На что мне Ауэр? Я один дам концерт в его пользу.
И вскоре по всему городу висели афиши о предстоящем концерте Рубинштейна с надписью: «В пользу больного товарища».

Концерт дал 5000 руб., которые были вручены Чези и дали ему возможность в течение некоторого времени по возвращении в Италию существовать безбедно.

Через три недели после случившегося с ним третьего удара выяснилось, что он останется жив, Чези пожаловался мне на свою судьбу, не дающую ему, умереть:
– Сколько раз я был на краю смерти и все-таки каким-то чудом оставался жить. И вот теперь, когда, казалось уже, наступил мой конец, я опять стал поправляться. Подумайте сами: в Неаполе много лет назад разразилась ужаснейшая холерная эпидемия. Я заболел холерой, и меня вместе с другими больными бросили в какой-то сарай, в который нам только приносили пищу и где оставляли без всякого лечения. Несмотря на это, я все-таки выздоровел, тогда как другие умирали кругом меня, как мухи. Видно такова моя судьба.
И действительно, даже после постигших его трех нервных ударов, он, покинув Россию и вернувшись в Неаполь, прожил еще двенадцать лет, хотя и не стал уже более здоровым человеком и навсегда потерял способность владеть левой рукой».
Бениамино Чези
Как вы поняли из этого рассказа, маэстро Чези очень боялся порчи – ‘A seccia – этим словом неаполитанцы, люди глубоко суеверные, называют не только невезение, но также и людей, встреча с которыми приносит неудачу. Первоначальное значение этого слова (в переводе – «засуха», а засуха, знаете ли, не сулит ничего хорошего и предвещает голод, болезни и несчастья) обозначалозавистливого человека, виртуозно скрывающего свои чувства за черным занавесом, подобно каракатице, в момент опасности выпускающей чернила.

В метафорическом смысле проклятье сравнимо с черным, плохим предзнаменованием, распыляемым этим моллюском. Нередко произносятся такие выражения, как "Puorte seccia!" (Приносит несчастье) или даже «Nun fà 'a seccia!» (не каркай!). В Неаполе многие прибегают к разнообразным средствам против негативной ауры и относятся к этому вполне серьёзно: для того, чтобы бороться с «врагом», его необходимо опознать по особым признакам.

По общему представлению это человек одинокий, бледный и сутулый, со слегка выпученными глазами, скрытыми за черными очками и темной одеждой. Такие люди способны передать свое негативное влияние мгновенно – при любом контакте с жертвой. Но неаполитанцы славятся инстинктом выживания и хитростью. Они запатентовали «противоядия» от «засухи», настоящие орудия против порчи!
Эти инструменты можно разделить на две категории: «обряды» и «амулеты».

Но об этом – в другой раз.

Санкт-Петербург, Музыкальная Консерватория
Sostieni il progetto "The Capri Times"
Оказать поддержку проекту "The Capri Times"