Мария Бакунина

Встреча с читателями стала не просто презентацией, а итогом многолетнего архивного расследования.
Профессор Кармине Колелла рассказал, что его интерес к Марии Бакуниной начался с ранних биографических исследований, однако уже первые архивные проверки выявили многочисленные неточности: ошибки в датах, искажения в описании её научной деятельности и упрощённый взгляд на её роль в университетской среде Неаполя.
Первым шагом стало восстановление документальной базы: университетские архивы, официальные записи, переписка. Но довольно быстро стало ясно: простого исправления фактов недостаточно. За биографией скрывался более сложный вопрос: кем была Мария Бакунина как личность?

Ключевым моментом исследования стала работа с семейным архивом.
Благодаря доступу к материалам, предоставленным потомками семьи Бакуниных, исследователь получил корпус из 170 писем Марии Бакуниной, написанных преимущественно на французском языке. Эта переписка охватывает почти сорок лет её жизни и фактически позволяет заглянуть в её внутренний мир.
Работа с письмами была сложной: многие документы повреждены, часть текста требовала расшифровки буквально по словам. Однако именно они позволили увидеть совершенно иной образ Бакуниной - не только профессора, но и человека с глубокими личными связями и постоянной вовлечённостью в жизнь окружающих.
Особенно важным эпизодом стала переписка с исследователем наследия Михаила Бакунина Максом Неттлау, который в последние годы жизни находился в затруднённых материальных обстоятельствах. Из писем следует, что Бакунина на протяжении почти двадцати лет регулярно оказывала ему финансовую и человеческую поддержку, интересуясь его здоровьем и повседневной жизнью.

Особенно интересно прозвучала фигура Рафаила Александровича Иваницкого-Ингило – эмигранта, служившего в Риме алтарником в православной церкви на via Palestro. Он был одним из тех посредников, через которых переплетались русская эмиграция, грузинская культура и итальянская интеллектуальная среда. Рафаил сотрудничал с князем Ираклием, тоже обосновавшимся в Риме. В 1941 году именно князь Ираклий подарил королю Италии итальянскую книгу Рафаила про Шоту Руставели и его эпос «Витязь в тигровой шкуре» – жест не только культурный, но и политический: грузинская культура через эмиграцию утверждала свое присутствие в Европе.

Вторым важным гостем встречи стал специально приехавший из Бари профессор Roberto Talamo – исследователь сравнительного литературоведения из университета Università Pegaso. Его научная работа связана с эстетикой литературы, психоаналитической теорией и сравнительными исследованиями европейской словесности. Особое место в его исследованиях занимает сопоставление средневековых литературных традиций.

Именно поэтому столь важна его монография «Con altra pelle. Maria di Francia, Šota Rustaveli e il Cavaliere Verde»– «С другой кожей. Мария Французская, Шота Руставели и Зелёный рыцарь». В ней Таламо исследует символику кожи, превращения, рыцарской идентичности и культурного перехода между Востоком и Западом. Для него поэма «Витязь в тигровой шкуре» – не экзотический текст с Кавказа, а часть общеевропейского литературного пространства.

Во время встречи особенно обсуждался образ леопардовой шкуры – la pelle di leopardo. В итальянской традиции поэму часто переводят именно как «Витязь в леопардовой шкуре», хотя в русском укоренилось «тигровой». Таламо обращал внимание, что мотив звериной шкуры присутствует и в античной традиции: Парис и Менелай в некоторых изображениях также облачены в звериные шкуры. Через это исследователь выводит целую «греческую нить» – связь поэмы Руставели с неоплатонизмом и эллинистическим миром.

Прозвучала и удивительная мысль: Шота Руставели умер почти за полвека до рождения Данте Алигьери, но его поэтическая система уже содержала многие элементы поздней европейской гуманистической литературы эпохи Ренессанса. В этом смысле грузинская поэма оказывается не периферией Европы, а одним из ранних центров её культурного воображения.

Вечер в Неаполе оказался не просто лекцией, а редким примером того, как архивная находка способна заново соединить разорванные историей миры: Сорренто Горького, грузинскую монархию, русскую эмиграцию, итальянскую филологию и поэзию Руставели, пережившую века.

Анастасия Кучумова

Литературные и человеческие связи с Грузией у Максима Горького, вступившего на свою писательскую стезю в Тифлисе, были обширны. Они основательно изучены в советскую эпоху, но с соответствующими идеологическими ограничениями: за рамками исследований оставались не подходящие той эпохе фигуры, к которым относились и члены княжеского семейства Багратионов-Мухранских. 
Причиной обращения к настоящему сюжету послужило знакомство с небольшим полицейским досье (август 1926 г.), где формулировалось благоприятное решение в ответ на просьбу князя Ираклия Багратиона-Мухранского (1909-1977) посетить Сорренто ради встречи с Максимом Горьким, для семьи которого он, согласно одной записке, являлся “intimo”.

Ираклий тогда уже жил в Европе, будучи увезенным туда матерью после революции. Существенные факты этого визита неизвестны и вряд ли будет выяснены: Ираклию Георгиевичу в тот момент было всего 17 лет и общение с писателем, скорей всего, было поверхностным. Однако по сведениям о самом посещении Сорренто можно реконструировать нити, которые привели в итоге к последующему, широко комментируемому событию: в 1931 году по ходатайству писателя был освобожден из-под ареста и выпущен из СССР оставшийся там отец Ираклия, Георгий Александрович Багратион-Мухранский (1884-1957), за которого, вне сомнения, хлопотал сын.

В целом для Ираклия его визиты в Сорренто стали судьбоносными: в 1930-е гг. он укореняется в Италии, где собирает вокруг себя грузинскую эмиграцию и знакомит итальянскую элиту и общественность с грузинской культурой. Этому способствовали его романтические отношения, закончившиеся браком (в 1940 г.) с итальянской аристократкой графиней Марией-Антуанеттой Паскини, вхожей в Савойский Дом.

Главным результатом усилий грузин-эмигрантов стала новаторская монография «La Georgia e il suo bardo Sciotha Rusthaveli: in occasione del 750 anniversario del suo capolavoro “Il prode dal manto di tigre”» («Грузия и ее бард Шота Руставели: к 750-летию его шедевра “Витязь в тигровой шкуре”»), к подготовке которой, скорей всего, именно Ираклий привлек итальянских экспертов. Среди них – автор предисловия и куратор карты Грузии Коррадо Дзоли, президент Национального Географического общества и губернатор итальянских колоний в Эритрее, а также Микеле Пинто, знаток Грузии и участник итальянской военной интервенции на Кавказе в 1918-1920 гг. Главным же протагонистом публикации, вышедшей в Риме в 1941 году, стал автор ее текста Рафаил Иваницкий-Ингило, до эмиграции – видный деятель движения за независимость Грузии, а после изгнания – клирик русской православной церкви в Риме. Иллюстрации выполнил театральный художник, князь Георгий Абхази, тоже вписавшийся в творческую российскую диаспору в Италии. Помимо очерка о Шоте Руставели, в книгу вошел сокращенный прозаический перевод классической поэмы – впервые на итальянском.

Князь Ираклий, через контакты супруги, преподнес книгу королю Виктору-Эммануилу III и Муссолини. Однако военные события и смерть супруги в 1944 году, во время родов сына Георгия, прервали его деятельность в Италии и вскоре он навсегда обосновался в Испании, где объявил о возрождении Царского Дома Грузии. Его сестра Леонида в Мадриде вышла замуж за вел. кн. Владимира Кирилловича Романова. Внук Леониды (следовательно внучатый племянник Ираклия) Георгий Михайлович Романов в 2021 году женился на итальянке Ребекке Вирджинии Беттарини и венчался в петербургском Исаакиевском соборе, как в старину это делали члены Дома Романовых. 
Рафаил Иваницкий-Ингило последовал за князем Ираклием, по его личному приглашению, в Мадрид, где даже стал священником, настоятелем вновь учрежденной православной церкви в испанской столице. Однако два эмигранта поссорились: о. Рафаил наотрез отказался признать возрождение Царского Дома Грузии и титуловать во время церковных служб Ираклия «царевичем», после чего ему пришлось опять эмигрировать — теперь во Францию, откуда в 1926 году приехал в Италию юный Ираклий. 


Михаил Талалай