Дорогая Марина, мы с Вами уже знакомы лет тридцать, но все-таки некоторые вещи я хотел бы Вас спросить. Я объявился в Сан-Ремо где-то в начале 90-х годов, по приглашению незабвенной памяти священника Иоанна Янкина. И уже тогда мне стали говорить, что в Сан-Ремо есть Марина Моретти. Когда и как произошло Ваше вхождение в русскую культуру вообще и в русскую историю Сан-Ремо в частности? 

Дорогая Марина, мы с Вами уже знакомы лет тридцать, но все-таки некоторые вещи я хотел бы Вас спросить. Я объявился в Сан-Ремо где-то в начале 90-х годов, по приглашению незабвенной памяти священника Иоанна Янкина. И уже тогда мне стали говорить, что в Сан-Ремо есть Марина Моретти. Когда и как произошло Ваше вхождение в русскую культуру вообще и в русскую историю Сан-Ремо в частности? 

Из русских я хорошо знала и любила в первую очередь Ивана Иванлвича Кохановского, он был для меня и для моей семьи как родной. Хорошо знала сестер Равазо, Мишу Мануель-Джизмонди, Сильву Страццери, Любовь Батуеву. О них и о многих дркгих рассказано в новом дополненном издании «Русских в Сан-Ремо» (2205 г.) и в последней книге «Русские на Ривьере» (2020 г.), которые вышли на двух языках, итальянском и русском. Особенно дружила я с Сильвой Страццери, которая принимала друзей каждую субботу. С ней было очень интересно разговаривать на разные темы. Иногда она показывала свой семейный архив, где хранились документы и мемуары деда, последнего посла России в Китае, и много фотографий членов русской общины в Сан-Ремо. 
Еще досталась мне часть семейного архива художников Сведомских. Жена и дочь одного из них, Александра, приехали в Сан-Ремо после октябрьской революции и здесь остались навсегда. Их последний потомок был Миша Мануель-Джизмонди, умерший в 2001 г.

Да, книга Каццолы была только первым шагом и изучении русской общины, столь значительной в истории города. Уже во втором издании, чьи авторы были Каццола и я, были значительные дополниения и русский перевод, который сделал его доступным многочисленным русским туристам, приезжающим в то время (2005 г.) в Сан-Ремо. Потом, в 2019 г., т.к. тираж был распродан, мы с Вами решили опубликовать новое, еще дополненное издание, авторы которого были уже три: Каццола, Вы и я. Это последнее издание имело большой успех и до сих пор хорошо продается. Состоялось много презентации, на одном из них присутствовала одна известная журналистка-музыковед, которая предложила мне перевести письма Чайковского из Сан-Ремо. Я сразу взялась за работу и в 2022 г. книга вышла у музыкального издателя Zecchini. И еще через 2 года, в конце 2024 г., был опубликован тем же издателем мой последний труд, «Письма из Италии» Чайковского.

Я очень люблю переводить, это дает мне возможность войти в мир авторов и приблизиться к ним как нельзя делать при простом чтении их произведений. Таким образом мой внутренний мир расширяется и обогощается.
Перевод «Ябеды» был моей первой крупной работой, а перевод «Писем из Италии» будет наверное последним. Я еще не совсем отдохнула от него. 

А что с полотнами Вашего деда?
Ну, как известно, основная их часть теперь в США. Но некоторые из его «реконструкций» остались в нашей семье. Я с ними свыкся и не хочу расставаться. Есть и его собственные картины, пейзажи. У Лохова были задатки художника, но он настолько растворился в великих мастерах Возрождения, что считал не нужным заниматься собственным творчеством. Так что у меня дома висят его пейзажи, о которых никто ничего не знает, они никогда не репродуцировались, их никто не видел. Одну его картину я решил отправить на его родину, в Псков. Уже связался с тамошним музеем, но опять-таки, по тем же причинам, она все еще в Италии, в моем доме… 

Коля, вернемся к Вашей матери, Лидии Николаевне. Я обнаружил, что она фигурирует как автор очерка о Неаполе, который предваряет фотоальбом, изданный в 1963 году.
Этот очерк для меня – загадка. Моя мама прекрасно знала, как я уже сказал, Ренессанс, и соответственно – Умбрию и Тоскану, конечно, Флоренцию, где она родилась и жила до замужества. Почему же Неаполь? Этот фотоальбом вышел в Милане, и думаю, что миланские издатели, возможно, через моего отца, обратились к ней. Наверное, это были друзья моих родителей.
Наш журнал адресован в первую очередь к русским жителям Кампании – можно я переведу для них текст Вашей матери о Неаполе?
Ради Бога! Моя мама была бы очень рада увидеть ее итальянский очерк на родном языке.

Как это зачастую происходит с местами, слишком прославленными, слишком возвеличенными, так и в случае Неаполя легко быть недоверчивым, или, по крайней мере, сдержанным – тем более, что на его счет распространены мнения не очень лестные.
Но стоит вступить на его землю, вздохнуть его атмосферы, немножко смешаться с его жизнью, как это недоверие исчезнет и на его место придут некие чары.
Иные города могут завоевать своим величием, как Рим, или утонченным изяществом, как Флоренция, или, наконец, материализовавшейся мечтой о красоте, как Венеция. Неаполь же покоряет излучением бодрящего живительного духа, своей радостью и полнотой жизни. Если вы выйдете на террасу дома в Вомеро или в Позиллипо, или пройдетесь по морскому променаду на виа Караччоло, или – самое лучшее – сумеете охватить единым взглядом панораму, открывающуюся от Соррентийского полуострова и Везувия до побережья Флегрейских Полей и островов Прочиды и Искьи, то перед подобным несравнимым зрелищем вас непременно охватит именно радость – радость от возможности быть тут, со всеми своими чувствами, упиваясь этим светом, этой насыщенной лазурью, этим лукоморьем. Такой восторг не есть примитивная экзальтация – он восхитительно гармоничен и покоен, созидая блаженное равновесие всего вашего существа.
Именно в подобном ключе следует понимать очарование города, которому поддались самые высшие умы, оставившие нам гиперболические фразы. «Прекрасно понимаю, что из Неаполя уезжают в состоянии помешательства» – писал Гёте; «В Неаполе для вас наступит полное благоденствие» – мадам де Сталь; «В моих глазах Неаполь – самый прекрасный город вселенной» – Стендаль.
В противоположность другим итальянским городам, где прошлое так тяжеловесно, глубоко пуская корни, можно сказать, что в Неаполе история не имеет «голоса». Будет неправдой заявить, что ему не хватает исторических свидетельств – прошлое чудесным образом переходит тут в настоящее, в котором живет и утверждается. Поэтому Неаполю отнюдь не свойственна ностальгия или меланхолия.

Также и собственные памятники – а их много, от Средневековья до Ренессанса и барокко – город не выставляет напоказ, как грамоту о благородном происхождении: он как будто их прячет, если не по скромности, то по безразличию. Его главный монумент – это само существование, его история – это сам народ, единственный настоящий герой городского пейзажа.
Где бы вы не бродили, по тесным ли кварталам Спакканаполи, по царственной виа Толедо, по зеленым бульварам Вомеро, или же по аристократическим районам Кьяйя и Позиллипо, вид этого движущегося по своему городу народа приводит к своеобразному опьянению. Конечно, существуют и клише, согласно которым неаполитанцы – шумные, дерзкие, нерадивые, коварные люди, но не верьте этому. Вслушайтесь и всмотритесь: вы поймете, что они просто пребывают в постоянном возбуждении, смягченным изяществом и многообразием жестов, благородством мимики, певучестью диалекта, похожего на восходящее к давним греческим временам пение. Они же – философы: не забывайте, что великая итальянская философия, от Вико до Кроче, преимущественно – неаполитанская. Эти люди хорошо знают границы человеческих судеб и посему умеют жить в сообществе, в согласованности с себе подобными и с окружающими их вещами.
Вот почему несмотря на процесс индустриализации и приспособления к современной цивилизации Неаполь сумел сохранить свой «местный колорит», освободившись при этом от тех отталкивающих черт, которые коробили романтичных путешественников XVIII-XIX веков.
Резкое противопоставление света и тени, постоянные урбанистические сюрпризы, прихотливая жилая ткань превращают прогулку по городу в истинное приключение. Улочки и площади народных кварталов, живописные рынки, традиционные трактиры до сих пор служат сценой большой человеческой комедии, во всех ее формах – пафос, драма, гротеск. Если же вы попадете на фестиваль в Пьедигротта, или на чудо св. Януария, то сможете понять неимоверную способность города к преображению, когда его еще языческая душа совершает всеобщий религиозный обряд.
Неаполь совсем не является, как можно было бы подумать, городом провинциальным. Да, вот уже более века он утратил столичный статус, но не утратил столичной гордости, лика, значения. Его площади, парки, променады, дворцы имеют воистину королевский размах. Его великие музеи – знаменитый Национальный Археологический музей, расположенный в изначально казарменном здании и собравший, вероятно, самую полную панораму греко-римского древнего мира; чудесная Пинакотека, недавно переехавшая в Палаццо Каподимонте и дополняющая самые лучшие картинные галереи Европы; музей Сан Мартино, истинный свод неаполитанского искусства – всё это превращает Неаполь в один из светочей западной цивилизации, пусть сам город и не внес в эту цивилизацию столь значительного вклада, как другие итальянские «города искусства».
Впрочем, в одной из областей культуры у Неаполя – абсолютный приоритет: это музыка. Его уроженцы – Скарлатти, Перголези, Чимароза и другие – на протяжении XVII-XVIII cтолетий служили мастерами услаждения слуха всей Европы. Эта великая музыкальная традиция, которая в ее народных проявлениях – как неаполитанская канцона – покорила весь мир.

перевод с итал. Михаила Талалая