Эриче. Сицилия. Город на вершине горы, где время словно замедляется. Каменные улицы, туман, тишина и музыка, которая звучит здесь как будто немного иначе.
Есть места, куда приезжаешь как турист. А есть места, которые постепенно сами начинают разговаривать с тобой.
Эриче именно такое.
В этом древнем сицилийском городе в рамках международного музыкального проекта встретились российские и итальянские музыканты. Они вместе репетировали, исполняли русскую и итальянскую музыку, слушали друг друга и, кажется, на какое-то время действительно оказались вне привычной географии, политики и повседневной суеты.
Мне было интересно поговорить с одним из участников этого проекта пианистом Алексеем Вакером. Не только о музыке.
О том, где заканчивается техника и начинается искусство. Можно ли научить человека чувствовать музыку? Что происходит с искусством, когда встречаются разные культурные традиции? Может ли музыка существовать вне политики? Нужно ли классической музыке становиться «медийной», чтобы выжить? И, наконец, что музыка может рассказать о самом человеке, чего он никогда не скажет о себе словами?
Алексей отвечает спокойно, без желания произвести впечатление. И, возможно, именно поэтому постепенно становится понятно: за внешней рациональностью этого человека существует очень глубокий эмоциональный мир.

На этот вопрос, как, впрочем, и на большинство вопросов, которые Вы мне задали, очень трудно ответить. В подобных абстрактных философских вопросах всегда есть соблазн пуститься в столь же абстрактные рассуждения, не опираясь на конкретику. Но я всё-таки попробую свести свои размышления к какому-то общему знаменателю.
Есть одно из определений искусства: искусство - это то, что невозможно тиражировать, то, что нельзя поставить на конвейер.
Есть ремесло и есть навык. И то и другое непосредственно связано с искусством. Ремесло - это умение филигранно выполнить определённую работу с идеальной повторяемостью: добиться безупречного исполнения, не допустив ни одной ошибки.
Именно этому дети учатся с самых ранних лет. Этого мы достигаем, совершенствуя технику, пытаясь овладеть собой на сцене, темпом, временем и, конечно, чисто техническими, физическими качествами исполнения.
Но всё это при должной выучке в принципе можно повторить. Это можно поставить на конвейер.
А есть вещи, которые поставить на конвейер невозможно. Это человеческое выражение, человеческая эмоция, интерпретация - то есть нечто, что невозможно повторить.
И вот в этот момент музыкант, исполнитель становится в каком-то смысле автором-композитором: он начинает высказываться.
Конечно, чтобы высказываться на сцене, используя при этом чужую музыку - а музыкант чаще всего исполняет именно чужую музыку, необходимо самому обладать и жизненным опытом, и исполнительским опытом, и определённой глубиной личности.

Особенно это важно в таком искусстве, как пианистическое исполнительство, которое не связано непосредственно со словом, с человеческой речью.
С одной стороны, это оставляет некоторую загадку: что именно хотел сказать пианист? Именно это в определённой степени делает музыку абстрактной.
С другой стороны, возможно, именно это позволяет добраться до самой сути человеческих эмоциональных переживаний. Потому что, наверное, самые глубокие эмоции - это как раз то, что невозможно сформулировать словами.

Это очень сложный вопрос. Два музыканта могут сыграть одно и то же произведение абсолютно безупречно с профессиональной точки зрения. Но после одного исполнения у слушателя останется что-то ещё: эмоция, образ, ощущение прикосновения к чему-то важному. А после другого останется только понимание: «Да, это было очень хорошо сыграно».
Наверное, секрет именно в том, что техника сама по себе ещё не является искусством. Она необходима, но в какой-то момент должна перестать быть заметной. Когда профессиональное мастерство становится лишь инструментом для того, чтобы передать то, что музыкант действительно хочет сказать, тогда и начинается настоящее исполнение.

На этот вопрос можно ответить и «да», и «нет».
Есть определённая основа, которая позволяет человеку эмоционально воспринимать музыку, и эту основу действительно можно воспитать. Здесь я бы провёл параллель с литературой или живописью. Чтобы полюбить литературу, нужно научиться читать не только слова, но и символы, контексты, подтексты. В живописи мы тоже постепенно учимся видеть то, что находится за изображением.
Такая способность закладывается с детства. Но, как и любое семя, она не у всех прорастает.
При этом это семя можно посадить и во взрослом возрасте. Я знаю немало случаев, когда родители отдавали детей в музыкальную школу, сами при этом совершенно не чувствуя и не понимая музыки. Дети далеко не всегда в результате становились увлечёнными музыкантами. А вот сами родители, уже во взрослом возрасте, вдруг открывали для себя совершенно безграничные возможности эмоционального восприятия музыки.
Но для этого всё равно необходим определённый культурный фон. Музыкальная культура должна присутствовать вокруг нас. Даже в таких, казалось бы, мелочах, как «рингтон», который мы слышим в телефоне, в городском пространстве, в повседневной жизни.
Поэтому до определённого уровня человека невозможно просто научить чувствовать музыку. Он должен сам её почувствовать. Кто-то учится этому, кто-то открывает в себе эту способность, а кто-то - нет.
Мне кажется, способность чувствовать музыку прорастает из другого, более глубокого семени - из общего культурного и человеческого воспитания. А дальше всё зависит от самого человека, потому что душа у каждого своя и восприятие музыки всегда очень индивидуально.

Мне кажется, здесь невозможно провести какую-то раз и навсегда установленную границу. Нет единого авторитета, некоего демиурга или законодателя, который мог бы сказать: вот здесь заканчивается традиция, а здесь начинается новаторство.
Эта граница очень подвижна. Она зависит от возраста, от социокультурного контекста, от конкретного художественного высказывания и, конечно, от зрелости самого произведения.
Иногда бывает так, что публика ещё просто не доросла до какого-то произведения. А иногда, наоборот, она уже переросла то, что ей предлагают.
Поэтому предсказать реакцию зрителя или слушателя на произведение искусства чрезвычайно сложно.
Хороший пример - премьера «Кармен» Бизе. Сегодня нам кажется, что это музыка, которая сразу должна была покорить слушателя: яркая, запоминающаяся, романтическая, прекрасно написанная. Но публика первоначально её не приняла. Одной из причин, насколько мы знаем, был слишком смелый для того времени сюжет.
И здесь снова возникает вопрос социокультурного контекста. Произведение искусства существует не в вакууме. Оно встречается с конкретным временем, конкретными людьми и их представлениями о том, что допустимо, красиво, привычно или, наоборот, слишком смело.

Эриче совершенно особенное место.
Впервые я приехал сюда четыре года назад, и с тех пор каждый мой приезд связан с ощущением, что я попадаю в какое-то другое измерение. Город словно застыл в веках. Он стоит на горе, и кажется, что время здесь остановилось.
Там нет ни прошлого, ни будущего в привычном смысле, есть только какая-то вечность, которая смотрит на нас из этих старых каменных улиц.
И именно эта отстранённость от всего непосредственного, поверхностного создаёт особую ауру для музыки. Ты оказываешься в пространстве, которое позволяет немного отстраниться от сегодняшнего дня, от текущих проблем и, в том числе, от политических сложностей.
При этом русские и итальянские музыканты и студенты общаются здесь совершенно естественно, легко, спокойно, тепло. В этом году у нас было особенно много совместной работы.
Помимо симфонического оркестра, в котором играли студенты Академии имени Гнесиных, итальянские студенты и музыканты из Палермо и Трапани, у нас были совместные струнные квартеты: два итальянских и два российских музыканта.
И вот эта совместная подготовка произведения к выходу на сцену - особая форма единения. Люди должны не просто находиться рядом, а слушать друг друга, чувствовать дыхание партнёра, понимать его музыкальную мысль.
Всё это время нас объединяло очень простое и очень важное желание: сделать хорошее, настоящее искусство.

Такая встреча всегда полезна.
Прежде всего потому, что ты начинаешь лучше понимать изнутри, как другой человек воспринимает музыку.
Особенно это важно для российских вокалистов, которые приезжают в Италию и участвуют здесь в постановках опер, работают с итальянскими музыкантами, исполняют оперу на итальянском языке.

Когда мы вместе готовили исполнение произведений Верди, для русских певцов было бесценно погружение в язык, в интонации, в традицию исполнения итальянской оперы именно итальянцами.

Но то же самое происходит и в другую сторону.

Итальянские музыканты, которые входят в состав нашего квартета, вместе с российскими музыкантами, работали над русской музыкой, над струнными квартетами Чайковского и других русских композиторов.

Они знакомились с традицией исполнения русской музыки, с особым подходом к ней, с этим чувством русского музыкального духа: широкими, наполненными дыханием фразами, мелодиями.

Думаю, что для итальянцев это тоже было очень полезно и, что называется, обогащающе.

А когда несколько музыкантов разных культур вместе выходят на сцену и исполняют произведение, возникает не просто обмен. Возникает единение.

Потому что нас объединяет самое главное - желание создавать высокое искусство.

Лично я точно хочу в это верить. И продолжаю верить, что музыка может существовать без политики.

И как раз такие дни, как наши дни совместного музицирования в Эриче, подтверждают, что это возможно.

Хотя тревожные голоса извне, конечно, никуда не исчезают. Мы читаем новости, находясь здесь, и это всё равно влияет на наш эмоциональный фон.

Но на само музицирование это не влияет.

Я верю, что живой творческий процесс вполне может происходить без политики. Особенно в тот момент, когда мы исполняем музыку, далёкую от сегодняшних событий.

Например, когда мы исполняем оперу Верди, сам сюжет, тексты и исторический контекст, в котором эта музыка была создана, находятся далеко от сегодняшней политической повестки.

Мы все следим за политикой - это наш гражданский долг. Но совместное занятие музыкой, далёкой от сегодняшних политических событий, вполне может существовать вне политики.

Когда же мы говорим о других видах искусства, которые сильнее связаны с актуальным человеком и, особенно, со словом, мне уже гораздо сложнее ответить.

Современное кино, например, может быть настолько связано с сегодняшним моментом, что я не знаю, способно ли оно полностью существовать вне политики.

Если отвечать максимально кратко - у каждого свой путь.

Есть музыканты, для которых медийная раскрутка является частью их образа.

Если вспомнить великих артистов XIX века, например Никколо Паганини или Фредерика Шопена, то их слава тоже во многом строилась вокруг определённого образа, имиджа, узнаваемости.

Instagram тогда, конечно, не существовал. Но сами медийные фигуры существовали всегда.

Имидж, узнаваемость, востребованность, заполненность залов - всё это влияло на карьеру артиста и раньше. Просто в цифровую эпоху этот процесс стал гораздо сильнее и, наверное, гипертрофированнее.

Но это касается только некоторых музыкантов.

Есть артисты, которые совершенно далеки от медийности и при этом находят своих слушателей. И это тоже правильно.

Есть слушатели, которым нравится обаяние и медийность артиста. А есть те, кому, наоборот, хочется искать что-то более тонкое, глубокое и скрытое.

Каждый находит своё.

То же самое происходит и в других видах искусства. Например, в кино есть блокбастеры, рассчитанные на кассу и внешнюю красоту картинки. Они находят своих зрителей.

Но есть и другое кино, которое не гонится за кассой. И, слава богу, оно живо и существует.

Вот здесь я не уверен, что молодое поколение действительно всё меньше готово слушать концерт в течение двух часов.

По моему опыту, по крайней мере в Москве и других городах России, на концерты классической музыки приходит огромное количество молодых людей.

И вообще искусством увлекается молодёжь. Причём это вполне глубокие слушатели.

Надо понимать, что серьёзное искусство никогда не было уделом большинства. Это всегда была довольно нишевая история.

Всегда существовало искусство для многих и искусство для немногих.

И такое соотношение было и сто лет назад, и двести лет назад.

Я совершенно не склонен пугать современной молодёжью.

Хотя, не скрою, всеобщая цифровизация, а сейчас ещё и развитие искусственного интеллекта меня в каком-то смысле настораживают. Я думаю о том, как это влияет на наше эмоциональное восприятие событий.

Человеческий мозг - это всегда очень сложно, и иногда это действительно заставляет беспокоиться.

Но пока что у меня нет какого-то конкретного негативного опыта в этом отношении.

И у меня нет ощущения, что на концерты приходит всё меньше и меньше людей.

На них и раньше ходило не так много.

Так что в этом смысле не то чтобы что-то сильно изменилось.

Само по себе место музыку не меняет.

Место меняет состояние человека, а значит, и восприятие человеком музыки.

Я уже говорил о том, что Эриче - это совершенно особенное, словно застывшее во времени место. Как будто сама вечность, отрешённая от сиюминутных переживаний и суеты.

Если вспомнить пирамиду Маслоу, человек начинает воспринимать произведение искусства тогда, когда удовлетворены его более насущные потребности.

Когда он уже не занят добыванием средств к существованию, вопросами еды и выживания, он может отрешиться от сиюминутного.

Мне кажется, в Эриче это происходит особенно легко.

И тогда музыка, особенно вечная музыка, которая живёт веками, воспринимается несколько иначе. В каком-то смысле она преображается.

Сами площадки, на которых проходили концерты, очень живописны, красивы. Они располагают к слушанию, к восприятию красивой музыки.

Поэтому место действительно влияет на человека.

А уже через человека оно влияет и на музыку.

Здесь я готов ответить кратко.

Я никогда об этом не думал.

И, наверное, сейчас не хотел бы такие вещи планировать и вообще о них думать.

По крайней мере, пока.

Смотря что именно в человеке хочется понять.

Если мы хотим понять его убеждения, то есть то, что можно сформулировать словами: его взгляды на конкретные вопросы, социальные проблемы, отношение к людям или даже к каким-то законам мироздания, это проще понять, спросив его напрямую.

Но если мы хотим понять эмоциональный портрет человека, какие-то вещи, которые словами не сформулировать, тогда музыка, наверное, действительно может помочь лучше.

Потому что есть эмоции, для которых просто нет слов.

Здесь нужно сначала уточнить формулировку.

Если речь идёт о моей собственной музыке, то у меня действительно есть произведения, которые я иногда исполняю на концертах. В таком случае я могу совершенно полноценно сказать: это моя музыка.

Но, думаю, вы имеете в виду музыку других композиторов, которую я исполняю.

Наверное, и в первом, и во втором случае то, как я играю на рояле, позволяет слушателю судить о моей скрытой эмоциональности, о той стороне меня, которую я не так часто показываю в обычной жизни.

В принципе, в обычной жизни я умею быть довольно холодным, сдержанным и рациональным человеком.

Но в музыке я проявляю себя как человек, который способен открыто выражать эмоции.

Наверное, эта эмоциональная внутренняя грань, которую я раскрываю в себе на сцене, особенно проявляется именно там гораздо сильнее, чем в обычной жизни.

И, может быть, в этом и заключается одна из главных причин, почему человек вообще выходит на сцену.

Чтобы сказать то, что невозможно сказать словами.