Когда Элин скончалась, близкий друг скульптора драматург Джордж Бернард Шоу написал ему трогательное письмо, которое я когда-то перевел с английского и не устаю цитировать: 
«Мой дорогой Трубецкой! Увы! Увы! Бедная Элин! Что ты теперь будешь делать без твоего докучливого ребенка, без твоего тирана, без твоей рабыни, без твоего всего – безо всего того странного, что представляют для нас наши жены? Кто защитит тебя от всех остальных женщин? Ты свободен, но что за ужасная вещь такая свобода! Поздравить вдовца со свободой, это всё равно, что поздравить ребенка с тем, что он потерялся. Есть предел всем авантюрам, и брачной авантюре тоже. Не думаю, что Элин хотела бы стать старухой. Возможно, она это чувствовала, как и чувствовала то, что ты сам станешь великолепным стариком, а потому решила умереть первой. Все мы умираем по нашему собственному выбору, хотя врачи прикидываются, что это они нас умерщвляют. Она достигла своего апофеоза, изящно уйдя – но отнюдь не умирая». 
После Элин самым эффектным экспонатом выставки на мой взгляд стала статуэтка, подписанная тут как «Мадмуазель Свирски». Для вящего впечатления дизайнеры ее искусство удачно подсветили. Статуэтка превратилась в разные гаджеты – магнитики, шопперы и проч. При этом нигде не указывается даже личное имя героини: просто вот «Свирски», а иногда «де Свирски». Пришло время вернуть ей ее биографию. 

Западные искусствоведы ленятся заглянуть в работы своих русских коллег, которые уже всё раскопали про обворожительную танцовщицу. Тамара Николаевна Свирская (1883–1972), из дворян (поэтому на Западе к фамилии приписывают приставку de) – ученица Айседоры Дункан. Она – сестра коллеги Трубецкого, скульптора Юлии Свирской. Окончила с Золотой медалью Парижскую консерваторию, выступала с большим успехом в мюнхенских симфонических концертах и на таких известных мировых площадках, таких как Лондонский Колизеум. Причастна к созданию балетной труппы в Чикаго. Скончалась эмигранткой в США.
Та же самая анонимность случилась с трогательной скульптурной композицией «Материнская любовь». 

Мэтр, в самом деле, любил давать своим произведением абстрактные названия – типа этого. Но они имели конкретных прототипов. И в данном случае мать, обнимающая дочь, это его двоюродная сестра княжна Марина Николаевна Трубецкая (1877-1924), в замужестве княгиня Гагарина. Во время долгого пребывания Павла Павловича в России она была для него «точкой отсчета». Он часто у нее бывал в гостях и по крайней мере трижды изобразил в своей скульптуре. 
Вернемся, однако, к первому вопросу. Почему на миланской выставке автором поставлен «Поль» – во французской версии? Разумного ответа нет. Вероятно, от того, что многие экспонаты привезли из Франции. Обычно же скульптора повсеместно называют Паоло, так как он родился и умер в Италии, и итальянцы считают его итальянцем. Кое-кто из наших соотечественников из патриотических соображений называет его Павлом. 
Но вот что удивительно – и сам маэстро считал себя Павлом. Об этом есть неожиданное свидетельство – воспоминания писателя князя Владимира Владимировича Барятинского (1874-1941), на которые никто не обратил внимания. Они вышли в американской газете «Русская жизнь» 21 августа 1956, уже после кончины мемуариста, и никогда не переиздавались. 
На эту редкую статью нам указала исследовательница Русского Зарубежья Екатерина Князева (Генуя), которой мы выражаем благодарность. Помимо часто дискутируемого вопроса Павел или Паоло, в ней много другого интересного, и мы переиздаем ее целиком. 

Когда умер этот крупный художник резца и чрезвычайно оригинальный человек, то смерть его – как и его жизнь – прошла почти незамеченной: газеты посвятили ему лишь несколько строк: скончался в своем имении, в Италии, известный скульптор «Паоло» Трубецкой, создатель памятника Александру III в Петербурге… И – больше ни звука, ни подробного некролога, ни оценки его художественной деятельности. Обидно за Трубецкого; сам же он, такой, какой он был в жизни, переселясь в потусторонний мир, вероятно, обиделся лишь на то, что его продолжают именовать «Паоло»: он сердился, когда его так называли: 
…«Я – Павел Трубецкой, и если так случилось, что я итальянский подданный и прожил почти всю жизнь в Италии, я – не “Паоло”, а “Павел”»… Так, неоднократно, он говорил мне, не без раздражения, немного ребяческого, свойственного его природе, оставшейся ребяческой, и потому глубоко симпатичной, до конца его жизни. 
Я не намереваюсь писать о нем, как о художнике: это, следует надеяться, сделают люди более компетентные. Мне просто хочется поделиться моими воспоминаниями об этом незаурядном человеке, благородном и искреннем, с которым я уже больше четверти века тому назад был в течение ряда лет в приятельских отношениях. Мы утеряли друг друга из виду года за два до великой европейской разрухи и встретились лишь лет пять тому назад случайно у его родственников в Кламаре. Обрадовались, твердо решили возобновить прежние отношения, но судьба разбросала нас, и мы больше не видались: я остался коротать свой век в Париже, а он вскоре после нашей встречи окончательно обосновался в Италии, где и скончался. 
Познакомился я с ним в 1902 году в Москве, у Л. Н. Толстого. Толстой очень любил его и добродушно подтрунивал над ним за его упорное нежелание что-либо читать. Трубецкой, особенно в ту пору, плохо говорил по-русски, и разговор велся на французском языке, на котором он изъяснялся вполне свободно, хотя и с сильным итальянским, точнее даже – с миланским акцентом. Лев Николаевич, смеясь сказал мне: «В прошлом году я подарил ему собрание моих сочинений, и я уверен, что он ничего из них не прочел», и, обращаясь к Трубецкому, спросил: «правду я говорю?» – на что тот слегка сконфуженно, но с полной откровенностью, ответил – «не прочел».

И любопытно то, что Трубецкой не прочел сочинений Толстого не потому, что ему трудно было читать по-русски, а просто потому, что он вообще никогда никаких книг не читал. Ни литература, ни политика, ни наука – ничто его не интересовало, но зато страстно любил только свое искусство и природу и, быть может, природу даже больше чем искусство, среди служителей, которому он являлся крупным, блестящим, но необтесанным культурою самородком. Впрочем, это относится уже к оценке его деятельности как художника, и распространяться на эту тему я не собираюсь. 
После нашей первой встречи между Трубецким и мною завязались приятельские отношения, чему способствовало – помимо обоюдной симпатии – то обстоятельство, что он, как и я, проводили часть года в Петербурге, часть – в Париже, и потому имели постоянно случай встречаться. Особенно сблизило нас открытие в Петербурге памятника Императору Александру III, самого крупного и вызвавшего самую ожесточенную полемику произведения Трубецкого. Открытие это причинило не мало огорчений Трубецкому: во-первых, Министерство императорского двора по ничем необъяснимой небрежности не удосужилось своевременно оповестить скульптора о дне торжественного открытия памятника, вследствие чего он не смог присутствовать на этой – само собою разумеется, близкой его сердцу церемонии: он приехал в Петербург лишь три дня спустя; другим поводом к огорчению Трубецкого – как мне сам признавался – был несоответствующий памятнику пьедестал, воздвигнутый без его одобрения и слишком низкий для конной статуи: он представлял себе этот пьедестал в виде высокой скалы, над крутым обрывом которой всадник осаживает коня. Если к этому прибавить еще неприязненное отношение русских художественных кругов к Трубецкому, отношение, порожденное у одних – отрицанием таланта Трубецкого к выполнению крупного произведения (он тогда был известен в особенности лишь как автор небольших статуэток и бюстов), у других, быть может, чувством профессиональной ревности, то надо признать, что подавленное настроение, охватившее Трубецкого по приезде его в Петербург, было небеспричинно и не могло изгладиться ни любезным приемом, оказанным ему Императором Николаем II, ни тем менее пожалованным ему орденом Св. Владимира 4-й степени…

Небольшой кружок лиц, ему сочувствовавших, решил хоть как-нибудь рассеять его тяжкое настроение и с этой целью устроить ему «чествование». Задача эта была не из легких по причине как уже указанного неприязненного отношения со стороны художников, так и со стороны значительной части широкой публики, невзлюбившей творение Трубецкого, быть может, под влиянием распространившегося слуха о том, что вдовствующая Императрица Мария Федоровна не одобрила памятника ее супруга, слуха, впрочем, обоснованного. 
П. А. Брюллову и мне при шлось проявить все наши дипломатические способности, чтобы организовать банкет в честь скульптора. Кстати сказать, Брюллов, заведывавший Музеем имени Императора Александра III, подал достойный подражания пример беспристрастия: не будучи поклонником таланта Трубецкого, он так сказать, принципиально оскорбился за него и, энергично взявшись за устройство банкета, привлек многих «колебавшихся». Но все же, нужно было участие художника с очень крупным именем для придания чествованию серьезного, а не чисто дружеского характера, и я обратился к Илье Ефимовичу Репину, которого имел удовольствие хорошо знать еще с того времени, когда он жил в Петербурге, в Академии художеств, Репин с горячим сочувствием отнесся к нашему проекту, и – окрыленные его участием – мы назначили день этого, в сущности говоря, весьма скромного, празднества. Обед, или – банкет, состоялся в ресторане Контана, на Мойке, у Синего моста. Собралось человек сто. Все было, как говорится – «честь честью». Репин сказал душевное приветственное слово, за ним – Брюллов и еще другие – теперь уж не помню, кто именно: Трубецкой был, по-видимому, очень тронут и все ждали его ответной речи, надеясь услышать какие-либо откровения на тему о его взглядах на искусство. И тут произошло нечто совсем неожиданное. Трубецкой встал, выпрямился во весь свой нешуточный рост и произнес по-французски страстную филиппику против «пожирателей трупов», иначе говоря – против всех присутствующих, не без удовольствия вкушавших не то пулярду, не то индейку, призывая их впредь питаться лишь «плодами и овощами». 
Репин, уже склонявшийся тогда к вегетарианству, аплодировал и добродушно смеялся, но остальные участники обеда была весьма разочарованы, и Брюллов посматривал на меня укоризненно. Закончился, впрочем, этот вечер вполне благополучно и в самом радостном настроении, благо что шампанское – растительного происхождения!

 Через несколько дней Трубецкой возвратился в Париж; отъезд его из Петербурга сопровождался неожиданным обстоятельством: пристрастие к вегетарианству было в нем столь-же стихийно, как и пристрастие к… волкам, этим, казалось бы, «антивегетарианцам», и он купил в зоологическом саду молодого волчонка, которого и увез с собою в отдельном 
купе норд-экспресса во Францию, выдавая его во избежание недоразумений за немецкую овчарку.
Волчонок прожил недолго и был заменен другим более великовозрастным, приобретенным Трубецким уж не знаю где и поселенным им в саду его парижского особняка на улице Вебера, около Порт Майо. Этот зверь, считавшийся ручным, был на самом деле довольно свирепый, но не лишенный оригинальности в проявлении своих чувств: он определенно не выносил мужской прислуги и поставщиков, но никогда не проявлял вражды ни к женщинам, ни к детям. Трубецкой его очень любил, хотя и вступал с ним иногда в единоборство (буквально!) для укрощения его. Мне однажды пришлось присутствовать при такой сцене; впечатление было довольно-таки отвратное, хотя Трубецкой сражался со своим питомцем, не прибегая к помощи каких-либо «орудий», вроде палок или хлыстов, полагаясь исключительно на свою собственную недюжинную силу и ловкость. Нынешние «спортсмены», восторгающиеся боксом и американской борьбой, дозволяющей всякие приемы, наверно, весьма оценили бы это зрелище. Мне оно было неприятно, но и до известной степени интересно, как проявление бурной, стихийной натуры большого художника, длинные, крепкие пальцы которого были способны с одинаковой легкостью хватать за уши разъяренного зверя и лепить маленькие изящные фигурки светских женщин. Случилось это после завтрака, поданного в саду, и во время которого Трубецкой усиленно угощал меня макаронами по-милански и укорял меня за мое отрицательное отношение к вегетарианству. Я отшучивался и прибавлял к макаронам ветчину, поданную в виде исключения, встречая полное сочувствие со стороны хозяйки дома. Княгиня Трубецкая, шведка по рождению, была очаровательная и красивая женщина. Ее муж ее очень любил так же, как и она его; она мирилась со всеми его чудачествами, до волков включительно, но к «интегральному» вегетарианству приучить ее ему не удалось. Помимо вегетарианства, у них был еще один повод к несогласию, не менее невинного и комичного свойства: Трубецкой опять-таки, впрочем, на почве вегетарианства и любви к природе проникся симпатией к некоему Мева, в те времена весьма известному во Франции и даже за пределами ее под прозвищем «человек природы». Этот Мева, которого я тоже знал, был тип довольно любопытный: голландский еврей (его настоящее имя – Соломонсон) очень образованный и начитанный, занимавший когда-то должность консула, однажды внезапно, не знаю в силу каких именно обстоятельств, решил слиться, так сказать, с природой и до известной степени удалиться от суетного мира: отпустил длинные волосы, длинную бороду, облачился в какую-то хламиду, опоясался ремнем, обул сандалии и пустился в скитания по французской земле, питаясь на средства, которые он выручал от продажи составленных им тоненьких брошюрок ценою в один франк. Помню одну из них, которую он мне великодушно подарил; она была озаглавлена «Соль это – дьявол» и в ней автор, если и не убедительно, то весьма горячо доказывал, что соль необычайно вредна человеку со всех точек зрения. Один франк – даже и тридцать лет тому назад – не представлял собою особенно крупной суммы, а любителей приобретать такого сорта брошюры было тогда так же мало, как и в наши дни; поэтому «человек природы, Мева» предпочитал полный бесплатный пансион в доме тех или иных сочувствовавших его «учению» людей. Курил табак и пил вино он исправно, но питался лишь злаками и плодами. А этого было уже достаточно, чтоб Трубецкой проникся к нему симпатией и пригласил его погостить несколько дней. Тому очень понравилось гостеприимство Трубецких, и он прочно обосновался в их доме. Княгиню это выводило из терпения, тогда как ее муж по доброте и врожденной деликатности, сумбурно уживавшейся в нем с подчас грубой прямотой, смеялся и не находил в себе достаточно силы, чтобы избавиться от «человека природы». В конце концов, они, уж не знаю каким способом, от него избавились. 
По поводу пристрастия Трубецкого к волкам, мне вспоминаются некоторые забавные эпизоды. Трубецкой иногда разгуливал по улицам Парижа, держа на привязи своего волка, того самого, с которым он вступал в рукопашный бой. Однажды этот волк привлек внимание двух повстречавшихся рабочих, причем один из них заметил: «Какая красивая собака!», на что Трубецкой счел нужным пояснить: Это не собака, а волк! Рабочий засмеялся и снисходительным тоном возразил:
– Вы – человек образованный, а не умеете отличить собаку от волка. Не стоило учиться!.. 
Другой раз Трубецкой зашел со своим волком в магазин охотничьих принадлежностей, чтоб переменить волку ошейник. Пока он разговаривал с владельцем магазина, волк умудрился высвободиться из ошейника и убежать. Трубецкой помчался за ним. Происходило это на улице Перголез, поблизости авеню Булонского леса (ныне авеню Фош), на которую волк и свернул. Началось эпическое преследование. Волк бежал во всю прыть, а за ним – тоже во всю прыть – Трубецкой. Для полноты картины надо представить себе большую долговязую фигуру Трубецкого чуть ли не саженными шагами и прыжками несущегося за беглецом. Сцена для кинематографа… Поравнявшись с великолепным особняком популярного в Париже аргентинца г. У. и увидев открытое окно в полуподвальное помещение, где находилась кухня, волк впрыгнул в окно, к неописуемому изумлению повара и его помощников, готовивших завтрак. Заметив весьма заманчивый холодный язык с гарниром, зверь на ходу схватил язык, оставив повару гарнир и блюдо, и помчался вверх по лестнице. В столовой он застал всю семью г. У., только что собравшуюся к завтраку. Все, ошеломленные и перепуганные разбежались в разные стороны, в том числе и сам волк. Растерявшись от выпавшего на его долю успеха, он убежал из столовой по коридору и, в конце концов юркнул в ванную комнату, где и принялся уплетать похищенный язык. Трубецкой же в это время проник в дом уже, конечно, не тем же путем, что волк, а через парадный ход. Завершилась вся эта история тем, что волк, никогда, как я уже сказал, не ополчавшийся против женщин, позволил вывести себя из ванной комнаты… горничной г-жи У., которая и передала его владельцу, по спешившему надеть на него ошейник и взять его на привязь. 
Все подробности этого комического происшествия я узнал от самого Трубецкого дня два или три спустя. Посмеялись мы, разумеется, вдоволь, но когда я его спросил: «вы, конечно, после того посетили г-на У. и извинились за причиненное беспокойство…» – он недоуменно и вполне серьезно ответил – «вы думаете, что я должен это сделать?» 
Эти анекдотические штрихи характеризуют умершего лишь со стороны его странной и диковатой природы. Но в нем были вместе с тем неисчерпаемые кладези доброты и подлинного благородства сердца. Он был чужд всякой зависти, всякой мелочности; всегда готовый прийти на помощь первому встречному, он без счета раздавал зарабатываемые им, иногда очень крупные деньги, не ожидая никакой признательности и даже не веря в возможность таковой признательности. Все, что он делал, он делал от души, души непосредственной и мятущейся. 
Подлинно хороший, незлобивый и самобытный человек был Павел Трубецкой. О его заслугах в области искусства пусть расскажут другие. 

Князь Владимир Барятинский